Неточные совпадения
Чертопханов зажал себе уши обеими руками и побежал.
Колени подгибались под ним. И хмель, и злоба, и тупая самоуверенность — все вылетело разом.
Осталось одно чувство стыда и безобразия — да сознание, сознание несомненное, что
на этот раз он и с собой покончил.
Круг пошел медленнее, шум стал тише, но люди падали
на пол все чаще,
осталось на ногах десятка два; седой, высокий человек, пошатываясь, встал
на колени, взмахнул лохматой головою и дико, яростно закричал...
— Как-то я
остался ночевать у него, он проснулся рано утром, встал
на колени и долго молился шепотом, задыхаясь, стуча кулаками в грудь свою. Кажется, даже до слез молился… Уходят, слышите? Уходят!
Печь дышала в спину Клима Ивановича, окутывая его сухим и вкусным теплом, тепло настраивало дремотно, умиротворяло, примиряя с необходимостью
остаться среди этих людей, возбуждало какие-то быстрые, скользкие мысли. Идти
на вокзал по
колено в снегу, под толчками ветра — не хотелось, а
на вокзале можно бы ночевать у кого-нибудь из служащих.
Мы в крошечной каюте сидели чуть не
на коленях друг у друга, а всего шесть человек, четверо
остались наверху.
Мы пошли обратно к городу, по временам останавливаясь и любуясь яркой зеленью посевов и правильно изрезанными полями, засеянными рисом и хлопчатобумажными кустарниками, которые очень некрасивы без бумаги: просто сухие, черные прутья, какие
остаются на выжженном месте. Голоногие китайцы, стоя по
колено в воде, вытаскивали пучки рисовых колосьев и пересаживали их
на другое место.
Весь этот люд, то есть свита, все до одного вдруг, как по команде, положили руки
на колени, и поклонились низко, и долго
оставались в таком положении, как будто хотят играть в чехарду.
Та к как при ходьбе я больше упирался
на пятку, то сильно натрудил и ее. Другая нога устала и тоже болела в
колене. Убедившись, что дальше я идти не могу, Дерсу поставил палатку, натаскал дров и сообщил мне, что пойдет к китайцам за лошадью. Это был единственный способ выбраться из тайги. Дерсу ушел, и я
остался один.
— Нет. Именно я потому и выбран, что всякий другой
на моем месте отдал бы. Она не может
остаться в ваших руках, потому что, по чрезвычайной важности ее содержания, характер которого мы определили, она не должна
остаться ни в чьих руках. А вы захотели бы сохранить ее, если б я отдал ее. Потому, чтобы не быть принуждену отнимать ее у вас силою, я вам не отдам ее, а только покажу. Но я покажу ее только тогда, когда вы сядете, сложите
на колена ваши руки и дадите слово не поднимать их.
Кетчер махал мне рукой. Я взошел в калитку, мальчик, который успел вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И вот я в передней, в которую некогда входил зевая, а теперь готов был пасть
на колена и целовать каждую доску пола. Аркадий привел меня в гостиную и вышел. Я, утомленный, бросился
на диван, сердце билось так сильно, что мне было больно, и, сверх того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб дольше
остаться с этими воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо берет.
В зале и гостиной нет никого, кроме Любови Андреевны, которая сидит, сжалась вся и горько плачет. Тихо играет музыка. Быстро входят Аня и Трофимов. Аня подходит к матери и становится перед ней
на колени. Трофимов
остается у входа в залу.
Оставаясь один в своем кабинете, Василий Назарыч невольно каждый раз припоминал, как его Надя ползала
на коленях перед ним и как он оттолкнул ее.
Прасковья Ивановна проявила отчаянную решимость сейчас же уехать от мужа куда глаза глядят, и доктор умолял ее, стоя
на коленях,
остаться, простить его и все забыть.
Неслышными стопами вошла Дуня в комнату, где отец лежал
на страдальческом ложе. Не слыхал он, как вошла Дуня, и все еще
оставался с закрытыми глазами. Она безмолвно опустилась
на колени и в тихих слезах склонилась головкой к подушке.
Крючники сходили к воде, становились
на колени или ложились ничком
на сходнях или
на плотах и, зачерпывая горстями воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же
на берегу, в стороне, где еще
осталось немного трави, расположились они к обеду: положили в круг десяток самых спелых арбузов, черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже бежал с полуведерной бутылкой в кабак и пел
на ходу солдатский сигнал к обеду...
Последним
на кладбище
остался Никифор. Подошел он к Настиной могиле, стал перед ней
на колена, склонил голову
на землю. Стали слышны глухие, перерывчатые его рыдания.
Проводив его глазами, Егорушка обнял
колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и
остались навеки
на одном месте?
Много, много раз, таясь от товарищей и особенно от соседей по кровати, становился Александров
на колени у своего деревянного шкафчика, осторожно доставал из него дорогую фотографию, освобождал ее от тонкого футляра и папиросной бумаги и,
оставаясь в такой неудобной позе, подолгу любовался волшебно милым лицом.
Женни стала
на колени и перекрестилась. Свечи погасли, и
осталась одна лампада перед образами.
Аггей Никитич в ответ
на это кивнул головой и, напившись чаю, не замедлил уйти домой. Пани же Вибель,
оставшись с мужем вдвоем, вдруг подошла к нему и, прогнав кота, вскочившего было
на колени к своему патрону, сама заняла его место и начала целовать своего старого Генрику.
Минкина несколько секунд
осталась стоять
на коленях среди комнаты; затем встала и тихо, с опущенною головою, вышла из комнаты.
На пороге она полуобернулась и бросила
на графиню злобный торжествующий взгляд. Последняя его не заметила: она лежала ничком
на кровати, уткнувшись лицом в подушки, и беззвучно рыдала, о чем издали красноречиво свидетельствовало конвульсивно приподымавшееся ее худенькое тельце.
Наши дамы стеснились у самой решетки, весело и смешливо шушукая. Стоявших
на коленях и всех других посетителей оттеснили или заслонили, кроме помещика, который упорно
остался на виду, ухватясь даже руками за решетку. Веселые и жадно-любопытные взгляды устремились
на Семена Яковлевича, равно как лорнеты, пенсне и даже бинокли; Лямшин по крайней мере рассматривал в бинокль. Семен Яковлевич спокойно и лениво окинул всех своими маленькими глазками.
И он еще раз подошел
на нее посмотреть; платье немного завернулось, и половина правой ноги открылась до
колена. Он вдруг отвернулся, почти в испуге, снял с себя теплое пальто и,
оставшись в стареньком сюртучишке, накрыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.
Она остановилась, наконец, посреди комнаты, медленно оглянулась и, подойдя к столу, над которым висело распятие, опустилась
на колени, положила голову
на стиснутые руки и
осталась неподвижной.
Посредник обиделся (перед ним действительно как будто фига вдруг выросла) и уехал, а Конон Лукич
остался дома и продолжал «колотиться» по-старому. Зайдет в лес — бабу поймает, лукошко с грибами отнимет; заглянет в поле — скотину выгонит и штраф возьмет. С утра до вечера все в маете да в маете. Только в праздник к обедне сходит, и как ударят к «Достойно», непременно падет
на колени, вынет платок и от избытка чувств сморкнется.
Царь долго
оставался неподвижен. Потом он медленно подошел к образам и упал пред ними
на колени.
— Помолимся! — сказала Настенька, становясь
на колени перед могилой. — Стань и ты, — прибавила она Калиновичу. Но тот
остался неподвижен. Целый ад был у него в душе; он желал в эти минуты или себе смерти, или — чтоб умерла Настенька. Но испытание еще тем не кончилось: намолившись и наплакавшись, бедная девушка взяла его за руку и положила ее
на гробницу.
— О, пусто бы вам совсем было, только что сядешь, в самый аппетит, с человеком поговорить, непременно и тут отрывают и ничего в свое удовольствие сделать не дадут! — и поскорее меня барыниными юбками, которые
на стене висели, закрыла и говорит: — Посиди, — а сама пошла с девочкой, а я один за шкапами
остался и вдруг слышу, князь девочку раз и два поцеловал и потетешкал
на коленах и говорит...
Сколько из них, бывало, в ожидании воды, присядут к колесу бочки и тотчас же засыпают глубоким сном; сколько, бывало, валились с ног
на мостовую в совершенно бесчувственном состоянии; один стал было
коленами на подножку, склонил голову
на дроги, да так и
остался недвижим: никакими усилиями не могли его растолкать — он онемел совершенно.
Лариса сидела
на кровати, пред печкой, которая топилась, освещая ее лицо неровными пятнами; руки ее потерянно лежали
на коленях, глаза смотрели устало, но спокойно. Она переменилась страшно: это были какие-то останки прежней Лары. Увидя Синтянину, она через силу улыбнулась и затем
осталась бесчувственною к волнению, обнаруженному генеральшей: она давала ласкать и целовать себя, и сама не говорила ни слова.
Но мы оставим
на время и Кишенского, как оставили артиста, и поспешим к позабытой нами Глафире Васильевне, которая во все это время, как мы окидывали беглым взором операции наших достойных деятелей, продолжает
оставаться сидя в своей постели пред ларцом, из которого
на ее
колени высыпана куча пестрых листков почтовой бумаги.
Браслет застегнут, но ее рука
осталась лежать
на его
колене. Он заглянул ей в глаза, улыбнулся и с шутливой мстительностью ударил концами пальцев по ее щеке.
Он опустился
на колени у сестриных ног и положил голову
на ее
колени. Она ласкала и щекотала его. Миша смеялся, ползая
коленями по полу. Вдруг сестра отстранила его и пересела
на диван. Миша
остался один. Он постоял немного
на коленях, вопросительно глядя
на сестру. Она уселась поудобнее, взяла книгу, словно читать, а сама посматривала
на брата.
Та же сцена народной преданности повторилась теперь: народ, бросившись
на колени, воскликнул: «Пусть будет, что угодно богу и тебе, государь; мы все дети твои!» И все было успокоено в Москве потому, что все
остались довольны справедливостью и великодушием царя.
Маша уснула
на коленях Якова, лицо её так и
осталось обращённым к небу.
Одна старуха Патимат — мать Хаджи-Мурата, не вышла, а
осталась сидеть, как она сидела, с растрепанными седеющими волосами,
на полу сакли, охватив длинными руками свои худые
колени, и, мигая своими жгучими черными глазами, смотрела
на догорающие ветки в камине.
Махновцы рассказывают, что советские жиды-комиссары поймали
на дороге их товарища и зверски замучили: разбили прикладом кисть руки, прострелили живот,
колено, и в конце концов убили выстрелом в рот; улика налицо —
на дороге
остался труп одного жида-комиссара, которого, защищаясь, убил махновец.
заключает он. Затем
оставалось только упасть
на колени и зарыдать. Остатки ума спасают его от бесполезного унижения.
Что происходило
на этой второй и последней конференции двух административных светил —
осталось тайною. Как ни прикладывали мы с Павлом Трофимычем глаза и уши к замочной скважине, но могли разобрать только одно: что старик увещевал «нового» быть твердым и не взирать. Сверх того, нам показалось, что «молодой человек» стал
на колена у изголовья старца и старец его благословил.
На этом моменте нас поймала Анна Ивановна и крепко-таки пожурила за нашу нескромность.
Оставшись одна, Любовь бросила работу и прислонилась к спинке стула, плотно закрыв глаза. Крепко сжатые руки ее лежали
на коленях, и пальцы их хрустели. Полная горечью оскорбленного самолюбия, она чувствовала жуткий страх пред будущим и безмолвно молилась...
Как ни бился Брагин, как ни упрашивал Жареного, даже
на коленях хотел его умолять о пощаде, тот
остался непреклонен и только в угоду старику Колосову соглашался взять
на себя все двенадцать брагинских кабаков, то есть все обзаведение, чтобы не пропадало даром, — конечно, за полцены.
Он несколько раз наступал
на Татьяну Власьевну с угрозами и проклятьями, но старуха покорно отмалчивалась; убитый Гордей Евстратыч иногда принимался умолять ее
на коленях, со слезами
на глазах, но старуха
оставалась по-прежнему непреклонна.
— И потому позвольте без объяснений сказать вам только несколько прощальных и напутственных слов, последних слов моих в вашем, Егор Ильич, доме. Дело сделано, и его не воротишь! Я надеюсь, что вы понимаете, про какое дело я говорю. Но умоляю вас
на коленях: если в сердце вашем
осталась хотя искра нравственности, обуздайте стремление страстей своих! И если тлетворный яд еще не охватил всего здания, то, по возможности, потушите пожар!
Он, следуя наставлениям Панина, опустился
на одно
колено и поцеловал руку Екатерины. По приглашению государыни, Панин сел
на стоявший, против кресла государыни, стул. Костя
остался стоять.
Остались только
на ступенях сцены три друга, в прежнем положении
на коленах, опустив печально голову, и посреди сцены Волынской, прежний Волынской, во всем величии и красоте благородного негодования, выросший, казалось,
на несколько вершков, отрясая свои кудри, как гневный лев свою гриву, подняв нахмуренное чело и пламенные взоры к небу — последней защите отечеству против ее притеснителя.
Старые товарищи раза три одевали его с ног до головы, но он возвращался в погребок, пропивал все и
оставался, по местному выражению, «в сменке до седьмого
колена», то есть в опорках и рваной рубахе… Раз ему дали занятие в конторе у инженера. Он проработал месяц, получил десять рублей. Его неудержимо влекло в погребок похвастаться перед товарищами по «клоповнику», что он
на месте, хорошо одет и получает жалованье.
Дуня не плакала, не отчаивалась; но сердце ее замирало от страха и дрожали
колени при мысли, что не сегодня-завтра придется встретиться с мужем. Ей страшно стало почему-то
оставаться с ним теперь с глазу
на глаз. Она не чувствовала к нему ненависти, не желая ему зла, но вместе с тем не желала его возвращения. Надежда окончательно угасла в душе ее; она знала, что, кроме зла и горя, ничего нельзя было ожидать от Гришки.
В избе
остались сноха, Глеб, Василий и Анна, которая стояла уже
на коленях и, обняв ноги покойника, жалобно причитывала.
— Вот что я вам скажу, Кузьмичев, — искренней нотой начал он, кладя ему руку
на колено. — Спасибо за то, что вы меня человеком другого покроя считаете… И я перед вами кругом виноват. Зарылся… Одно слово!.. Хорошо еще, что можно наладить дело. Угодно, чтобы я отъявился к следователю? Для этого охотно
останусь на сутки.
Я думал, что он, утолив жажду, сейчас же снова скроется в лесу, но лось смело вошел в воду сначала по
колено, потом по брюхо, затем вода покрыла его спину, и
на поверхности ее
осталась только одна голова, а потом только ноздри, глаза и уши.